Русские без России

В Цетинье рядом с православным монастырем Петра Цетиньского стоит старинный особняк, принадлежавший ранее церковному суду Черногории. Ныне здесь располагается духовная семинария, где мы и встретились с нашим героем–учителем русского языка и истории христианской церкви Аполлоном Мищенко. 

Его дед Виктор Николаевич Мищенко, полковник Русской Армии и георгиевский кавалер,  в ноябре 1920 года, после окончания гражданской войны, вместе с женой покинул Родину. С последним судном – французским броненосцем, эвакуировавшим беженцев из Крыма и взявшим курс на Котор, небольшой городок на черногорском побережье Адриатики. Он, изувеченный инвалид, прошедший горнило Первой мировой и гражданской войн, в полной мере хлебнувший горя и лишений, разделил судьбу русских эмигрантов, которые до последнего вдоха жили надеждой вернуться из Югославии в Россию. Сын Виктора Мищенко – Алексей родился уже в Черногории. Вся его жизнь прошла в нужде и лишениях. Во время Второй мировой войны местные коммунисты и немецкие фашисты расправлялись с русскими эмигрантами, и его родители вынуждены были бежать в соседнюю Албанию.  

В Албании во времена правления Энвера Ходжи семья Мищенко прошла еще один круг ада. Здесь Алексей встретил свою вторую половинку Аню, дочь серба и православного албанца. Сын русского эмигранта, гонимый за веру, основал в Шкодре (Скадаре) Православное братство во имя мученика Святого Йована Владимира. Патриарх Московский и всея Руси Алексией II очень уважал и ценил Алексея, и по его личному благословению сын Алексея – Аполлон окончил в России Духовную семинарию и Академию, а затем был направлен в Цетиньскую духовную семинарию – обучать детей.

В конце своей жизни Алексей Мищенко написал рукописные мемуары «Вдали от Родины», в которых он поведал историю своей семьи. В феврале 2012 года в Шкодре умерла Анна Мищенко, а через 3 дня – ее муж Алексей. Они не дожили всего два месяца до своей золотой свадьбы. Их сын Аполлон издал книгу своего отца, отрывки из которой мы публикуем на страницах нашего журнала.

(Продолжение. Начало в №№ 83, 84)

Ули­цы Шкодра были полны народу, здесь не выли сире­ны, предупреждающие о бомбар­дировках, магазины были завалены товарами. Вместо трамваев и автобусов людей пере­возили старомодные кареты. Женщины с чер­ной фатой на лицах и открытыми дождевыми зонтами укрывались не то от мужчин, не то от солнца. Город напоминал огромный муравей­ник. К нам пришли незнакомые люди, говорившие по-сербски, и принесли какие-то бу­маги. Затем нам вручили по миске с кислым молоком и по булочке – «симит», которая так вкусно пахла, что меня даже пришлось уговаривать ее съесть. Мне было жаль ее уничтожать. На проживание здесь пошли в ход очень дорогие золотые карманные часы, купленные отцом в молодости на фабрике «Зенит» в Швейцарии, где он побывал во время отпуска.

В Шкодре отец познакомился с русским эмигрантом, графом Владимиром Александро­вичем Стенбоком, полная фамилия которого Эссен-Фермор-Стенбок. Впоследствии Вла­димир Александрович стал близким для нас человеком, с которым я лично, несмотря на большую разницу в возрасте, был очень дружен, до последнего часа его жизни. Он ушел из жизни в 1978 году. В те времена Владимир Александрович был ди­ректором компании «СИЧЕЛП» (SICELP), за­нимавшейся ремонтом шоссейных дорог. Он взял отца к себе и отправил в высокогорный район Чафа Малит (Горный Перешеек) на севе­ре Албании. В это время мы уже жили в благо­устроенной квартире замечательного и чест­нейшего албанца Льоро Койа. Этого человека и его семью я всегда вспоминаю с величайшим уважением, ибо он проявил к нам искреннее участие и оказал исключительное гостеприим­ство, что вообще свойственно албанцам Шкодра.

В Шкодре я поступил на строительные ра­боты – носил воду. А через месяц, уехал в горы к лю­бимейшему отцу, где меня определили работни­ком на кухню (там был целый лагерь рабочих). Тут я окреп, подкормился кукурузной кашей с солью и маргарином – это была необыкновен­ная вкуснятина! Осенью все работы закрылись, компания была ликвидирована, и мы с отцом вернулись домой в Шкодер, где я поступил на кожевенный завод, расположенный за городом.

Перед расстрелом

На второй день моей новой работы на кожевенном заводе, перед обе­дом завод окружили немцы с их местными союзниками – балыстами. Ворвались в цеха и начали прове­рять документы у всех рабочих. У меня докумен­тов при себе не было. И вот меня и еще 13 чело­век (я сосчитал), выстроили в шеренгу по трое в ряд и под грубые окрики, под конвоем повели по каким-то закоулкам. Мы дошли до огромных ста­рых дощатых ворот, через которые нас запустили в небольшой двор. В глубине белел вы­сокий одноэтажный дом с бетонными ступеньками и верандой с перилами. Из дома высыпали немцы и несколько штатских с автоматами в руках. Нас поставили у каменной стены, которая отгораживала соседний двор. Тут была и узкая дощатая калитка (никогда ее не забу­ду) для сообщения с соседним двором. Мне пришлось встать так, что эта калитка оказалась за моей спиной. Немцы вынесли пулемет и устано­вили его против нас. Во дворе стояли солдаты с автоматами наперевес. И тут кто-то про­изнес: «Нас сейчас расстреляют!» У одного под­косились ноги, и он упал. Подбежали два немца, сильно пихнули его сапогом и приказали стоя­щим рядом поднять его и держать.

У меня же все чувства были совершенно притуплены, я не испытывал ни страха, ни жалости. Я даже не молился. Все мое внимание было приковано к дулу пулемета – когда же из него извергнется огонь. И тут мною овладело странное чувство. Я завидовал людям, стоящим рядом, так как за ними бы­ла каменная стена, а за моей спиной – дощатая калитка, сквозь которую полетят пули. Ох, как я желал в те мгновения иметь твердую опору за спиной! Я этого никогда не забуду, пока дышу земным воздухом. Вдруг на веранду вышел не­мецкий офицер без головного убора и что-то громко скомандовал. Сразу же убрали пулемет, и открылись огромные входные ворота. Нам при­казали выходить в том порядке, как мы стояли, одному за другим, и каждого в дверях толкали в спину. Когда пришла моя очередь, немец меня очень больно схватил за ухо и сильно ударил в зад сапогом. Я упал уже за воротами на улице. Поднявшись, я увидел, что тех, кото­рые вышли передо мной, уже нигде не было, а те, которые вышли после, сразу изо всех сил бросились наутек. Я спокойно вышел на знакомую улицу и отправился домой.

Дома удивились, что я так вернулся с ра­боты. Я все рассказал и только потом осознал всю трагичность происшедшего. Распла­кался от обиды, ведь никому никакого зла не причинил! Родители отныне меня никуда не отпускали, и я даже не стал забирать зарабо­танные за два дня деньги.

Впоследствии я неоднократно заглядывал в этот злосчастный двор – напротив него жил мой товарищ-пчеловод. А позже выяснились подробности того дня.

Оказалось, что искали тогда коммуниста-подпольщика Нико Пистоли (Цар­ствие ему Небесное). Это он содействовал нашему переезду в Албанию и много помогал нам. Он устроил меня на работу, так как был в хороших отношениях с хозяином. Его то и искали на заводе, предполагая, что он скрывается здесь, и это известно некоторым рабочим. Его не нашли, а дни немецкой оккупаций уже были сочтены.

Последний крест

Вскоре после нашего возвращения из Чафа Малит в Шкодер, в Албании произошли крупные события – ушли оккупанты, и власть перешла в руки коммунистов. Работы у нас так и не было, и в ход пошли наши последние ценности, даже серьги с ушей матери и обручальные кольца родителей. Но мы выжили!

Никогда не забуду продажу последнего боевого ор­дена отца. Город в те времена был разделен на Старый и Новый. Между ними лежало старин­ное турецкое кладбище, за которым виднелся заболо­ченный пустырь. Расстояние между этими частями города было приблизительно три кило­метра. Старый город находится на самом берегу судоходной реки Буна (Бояна), где тогда осуществля­лась основная торговля и ремесленничество. Сами торговцы и мастера здесь не жили, у них там были только лавки, и они каждый день утром приезжали, а вечером уезжа­ли домой в Новый город на уже упомянутых каре­тах. Бесчисленные магазины, скучено прилепленные один к другому, перепол­ненные всевозможными товарами, никто не ох­ранял, и, что удивительно, не было ни единого случая воровства!

И вот я вместе с отцом отправился в Старый го­род, в валютообменный магазин. Отец аккуратно достал из замшевого свертка боевой орден – большой белый фарфоровый крест необыкновенной красоты, отделанный золотом. В глубине души я таил на­дежду, что в скором будущем заработаю деньги, и мы выкупим орден. Торговец потряс его на ладо­ни, как будто взвешивая, затем достал крохот­ную наковальню, взял молоточек и самым без­жалостным образом отбил весь фарфор. Оста­лось чистое помятое золото. Затем он положил остатки креста на весы и стал взвешивать. Я не мог поверить своим глазам. Для меня это было настолько кощунственно, что я почувствовал, как ледяные мурашки поползли у меня по спине и добрались до затылка. Во мне все похолодело, и я почувствовал, как проваливаюсь в бездну… Очнулся я уже на стуле, в объятиях моего папы. С моего лица и го­ловы стекала прохладная вода, которую стали вытирать. Открыв глаза, я не мог сразу сообра­зить, что случилось. На столе-прилавке лежали блестящие осколки белого фарфора. Мне было невыносимо больно, что уничтожена такая реликвия, а с ней – и все мои надежды. Я не сдержался и горько заплакал.

Мне было ужасно жаль родного, милого, доброго отца и его бо­евую славу, а он – мученик, Божий человек – утешал меня: «Не печалься, душа моя, это вещь наживная…» Увы, больше не суждено было ни его сыну, ни его по­томкам «нажить» подобную «вещь»! А что тог­да переживал мой родной папа?! Эта картина на всю жизнь запечатлелась в мо­ем уме до малейших подробностей: грустные глаза отца, стул, прилавок, лицо и насмешка (мне так показалось) торгов­ца и как после этого мы под руку с отцом шага­ли домой.

Медленно, с трудом переставляя ноги, я брел с отцом обратно домой. Ноги не слушались. Когда мы пришли, я сразу слег в кровать – заболел. Поднялась высокая темпе­ратура, и началась сильная головная боль, да вдобавок меня мучило и душевное страдание, то и дело глаза застилали слезы, и я безутешно плакал. Наконец, поздней ночью я заснул, и мне сни­лись кошмары. Говорят, что сны не запоминаются. Однако бывают сны, которые запоминаются на всю жизнь. Я увидел себя одетым в какой-то праздничный костюм, которого никогда у меня не было, а передо мной стоит мой любимый отец, веселый, и, улыбаясь, прикалывает на мою грудь свой фарфоровый золотой крест. От пре­великой радости я проснулся и первым делом стал шарить руками по груди. Подошла мама, и я спросил ее: «Где папин крест, почему его у меня забрали?» И тут понял, что это был сон. Лучше я не просыпался никогда! Мама сильно испугалась. Пришли соседи, а я, когда увидел папу, снова безутешно зары­дал. Напрасно меня успокаивали, я ничего не понимал. Позвали врача, который заподозрил воспаление мозга, прописал уколы и лекарства. Спустя два дня я встал – вы­здоровел…

Начало моей трудовой жизни

В Шкодре, сразу после продажи ордена, я поступил в этот же валютообменный магазин приказчиком и проработал здесь почти год – до его ликвидации. Хозяин (он был впоследствии арестован и умер в тюрьме) успел порекомен­довать меня в частный ресторан работником на кухне. Государственных магазинов тогда еще не существовало, и вся экономика страны дер­жалась на капиталистических началах довоенного времени. В первый же день работы у меня случилась беда. При сервировке столов я нечаянно разбил у колодца сразу не­сколько графинов с водой (колодец был тут же в пристройке кухни). В этот момент около меня никого не было. Не имея, чем их оплатить, я, не­долго думая, удрал, никому ничего не сказав. Однако хозяин меня вечером отыскал – у нас дома. Он оказался добряком, что никак не соответствовало выражению его лица с толстенными бровями над выпуклыми глазами, толстыми гу­бами и огромными зубами в большом рту. Он пришел узнать, не обидел ли меня кто-то из работников меня и долго смеялся, узнав, почему я сбежал из ресторана. За разбитую посуду он, конечно, ничего не взыскивал, но так и не смог убедить меня вернуться обратно. Мне просто было стыдно перед этим добрейшим человеком. Тогда он порекомендовал меня дру­гому хозяину. После проработанных здесь не­скольких недель, не найдя удовлетворения от зарплаты и очень скучной, бесперспективной работы, я перешел в частную кожевенную ма­стерскую, располагавшуюся в Старом городе, на бере­гу реки. Вместе с одним наемным цыга­ном мы обрабатывали сырые кожи кустарным способом. Труд оказался мне не по си­лам, хотя нам и хорошо платили. Я был вынужден покинуть и этого хозяина, по его рекомендации устроился в кондитер­скую продавцом. И вот я с подвешенным на шее фанерным лотком с пирожными целый день хо­дил по улицам города, предлагая прохожим «са­мое вкусное пирожное». Под вечер я так уста­вал, что едва мог дождаться, когда дойду до дома и вытяну ноги – это были блаженные минуты.

Когда по вечерам я сдавал хозяину лоток и непроданные пирожные, а также вырученные деньги, то за проданные пирожные мне сразу платили. На заработанные деньги можно было купить франзоль, продолговатую булку, и литр молока. Проработав здесь целую весну и лето, я ушел и отсюда.

Так я, катясь, как колобок, «докатился» до вновь открывшейся спиртовой фабрики – дале­ко, за пять километров от города. На фабрике главным инженером-химиком и совладельцем был русский эмигрант Михаил Николаевич Савойский из Калуги. Он также был замечательным певцом-любителем, баснописцем, поэтом, художником и священнослужителем. Миха­ил Николаевич в первую очередь набрал к себе всех русских, которые нуждались в работе. Так я, мой отец, Ста­нислав Мичеславлевич Грабовский (русский по­ляк), до переезда в Албанию преподававший математику в югославской школе, человек замечательного сердца супруг святой души «бабушки» Наташи (баронессы Наталии Владимировны Мензенкампф), его единственный сын, мой сверст­ник (с которым я очень дружил до самой его трагической кончины в 18-летнем возрасте от электрического удара); математик Алексей Махаев; зоолог, наш добрейший Василий Васильевич Пузанов и его брат Александр; а также плотник Константинов получили эту работу.

На этой фабрике я про­работал вплоть до ее закрытия в ка­честве рабочего химического цеха. Затем Михаил Николаевич предложил мне работу в русской православной церкви св. Александра Невского в городе, на что я, конечно же, согласился. Тут мои обязан­ности были совершенно не утруждающими: следить за чистотой, заправлять лампады, лазать на крышу и звонить в колокол, прислуживать батюшке в алтаре и так далее. Батюшка-серб меня любил, часто брал к себе домой, угощал и баловал. Это был добрый батюшка, однако с мо­им взрослением созревало и сознание, что даль­ше так нельзя. Прорабо­тав полгода в храме, я ушел и с этой работы.

Тирана

На этот раз я решил искать счастье в Тиране, столице Албании. Здесь я  поселился в подвале дома, где жили три русских семьи (моя сестра Валентина, вышед­шая замуж за русского инженера-механика Петра Львовича Маслова, служившего в Минис­терстве внешней торговли, семья Пузановых, переселившаяся из Шкодра, и вдова Серафи­ма Ивановна Борщевская).

В течение всего времени проживания и мы­тарств в Шкодре я каждый вечер занимался среднеобразовательной учебой (на сербском и русском языках). Математику мне преподавал мой отец, сербско-хорватский язык — Стани­слав Мичеславлевич Грабовский, а физику, химию и естественные науки — Василий Василье­вич Пузанов, к которому я особенно был привя­зан. Он был замечательный рассказчик и страстный охотник, бывший член Всероссий­ского географического общества, исследова­тель Центральной Африки, друг знаменитого польского путешественника Аркадия Фидлера.

В Тиране я поступил в авторемонтную мас­терскую, где, главным образом, были итальян­ские мастера, оставшиеся здесь со времен оккупации. Мне тут не платили, так как я считался учеником. Моей обязанностью было лишь чистить станки, вытирать какие-то детали, мыть машины, уносить детали на смазку, приносить обратно. Получалось, что я ничему не мог там научиться.

Я ушел оттуда и поступил в гостини­цу «Дайти» переводчиком. Через два месяца, благодаря знанию иностранных языков – рус­ского, сербского (которые были «в моде») и ита­льянского, меня перевели в главное управление туризма, где я проработал до последних чисел мая 1948 года.

В это время (в 1947 году) в Шкод­ре вновь организовывали Научно-экспериментальный зоотехнический центр. При прямом содействии Гришина, советского консула, человека русской души, отца назначили сюда на должность заведующего от­делом пчеловодства. Еще в 1945—1946 годах отец посетил советское посольство в Тиране, где подал прошение о возвращении на Родину. Здесь он и познакомился с консулом Гришиным, кото­рый относился к русским эмигрантам исключи­тельно дружелюбно, и его все вспоминали с большим уважением. А советский советник при Министерстве сельского хозяйства Албании Константин Бродов, с которым отец уже был хорошо знаком, помог мне вернуть к родителям, где я сразу по­ступил к отцу помощником пчеловода. Наконец я нашел себя! Я полюбил новую увлекательную специальность и стал усиленно ее изучать, непрестанно повышая теоретические знания и практические навыки, пользуясь русской специальной литературой.

Аполлон Мищенко
Аполлон Мищенко

Помимо специальности я учил и литературный албанский язык. А в 1952 году работал квалифицированным пчеловодом.

Весной 1953 года меня срочно вызвали в Ти­рану, в Министерство сельского хозяйства. Оказывается, в Зооцентр прибыл специалист по животноводству, кандидат сельскохозяйст­венных наук Глеб Николаевич Смирнов и я был назначен министерством к нему переводчиком, поэтому я был зачислен в штат Министерства сельского хозяйства и стал числиться его слу­жащим. Вскоре мы с Глебом Николаевичем очень сблизились, полюбили друг друга, и он стал часто приходить к нам в гости на чашку чая или тарелку «русского борща», который так вкусно готовила моя мама. В особенности мы подружились с ним после одной незабываемой экспедиции.

(продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *