Старинная фотография

Жена ужасно нервничала, пока мы ехали из Будвы в Котор – всегда укачивает на горных дорогах. Старенький микроавтобус тормозил у каждого столба, подбирая попутчиков, и в Котор мы приехали позже, чем рассчитывали – и, конечно, уже без десяти десять утра все мысли были только о холодном пиве – жара стояла неимоверная.

Мы остановились в тени, и жена прислонилась лбом к холодному старому камню. Несмотря на ранний час, в этом дальнем углу старого города уже раздавались громкие голоса экскурсоводов, и точно – буквально через минуту навстречу вывернула толпа итальянцев, ведомая своим «чичероне». Кот, похожий на изваяние, высокомерно покоился на серых ступенях лестницы, уходившей вверх рядом с разрушенной церковью. Из дверей конобы потянуло стойким ароматом свежеиспеченных палачинок. Навстречу попалось еще несколько спокойных котов, что наводило на мысли о неслучайности названия города.

Вывеску Аntika я приметил издалека. Хозяин, высокий крепкий старик, словно выточенный из сухого смуглого дерева, как раз отпирал ставни на окнах своего заведения. Внутри лавки работал кондиционер, что, позволяло задержать здесь, сколько душа пожелает. Магазинчик был заставлен всякой всячиной. Мой наметанный глаз присмотрел ящичек со старинными фотографиями, стоявший у кассы. Хозяин лавки меж тем справился со ставнями и вошел в лавку вслед за нами. Хрипло произнес: «Добро ютро, изволите», и отправился в подсобку. Вскоре оттуда заструился аромат свежесваренного кофе.

Фотографий в ящичке было немало, но в основном ничего интересного. Пятидесятые, шестидесятые – широкие костюмы, шляпы, улыбки послевоенного покроя на прищурившихся от балканского солнца лицах. Какое-то судно швартовалось в порту, на причале волновалась толпа. Семья с новорожденным. Конфирмация. Мужчина за рулем новенькой «Фичи», местной копии «ФИАТа-600». На снимке начала восьмидесятых волосатый парень с гордым видом демонстрировал японский кассетник… Я улыбнулся. Нет, здесь мне ничего не светило. Хотя… нет. Мои пальцы ухватили края твердого старинного снимка кабинетного формата.

– Браво, — раздался хриплый одобрительный голос над моим ухом.

Я вздрогнул. Хозяин лавки стоял рядом со мной. В левой руке он держал чашку с кофе. Я пожал плечами и вынул снимок из ящичка.

Солдат в высоком кепи, со штыком на поясе. Судя по всему, австрияк. Руки заложил за спину, смотрит не в камеру, а чуть вбок, уверенно и спокойно. Надпись на паспарту гласила: «Cesare Damiani, Ragusa». Перевернул снимок. «Stabilimento artisticо fotografico di Cesare Damiani» и номер негатива, вписанный чернилами – 2381. На первый взгляд – самое начало ХХ века, год, может, 1905-й или 1907-ый.

– Австро-венгерская армия?

– Бинго! – одобрительно воскликнул антиквар. Видимо, в его глазах я прошел первую проверку. – Можно подумать, что Рагуза – это Рагуза в Сицилии. Фотограф-то итальянский. Но это Дубровник?

– Да, Дубровник. – Он прищурился. Я прошел вторую проверку. – Ты хочешь саму эту фотографию или то, что связано с ней, впридачу?

Антиквар говорил по-русски с жестким балканским акцентом, как все местные, но четко выговаривал сложные обороты.

– Сколько?

– Ты не ответил.

Я улыбнулся. Сразу переходить на короткую ногу с людьми не в моих правилах, тем более, что мы только приехали в Котор и собирались осмотреть город и успеть в Пераст. Кроме того, австрияк на снимке меня нисколько не заинтересовал.

– Эта фотография меня не очень заинтересовала. – Я поймал взгляд жены, уже стоявшей в дверях. – К тому же мы торопимся – первый день в Которе, потом в Пераст…

– Вдохновившийся им чуть не умер на самой длинной лестнице Пераста.

Я непонимающе моргнул.

– Кто кем вдохновился?..

–Им. – Антиквар кивнул на солдата с фотографии. – Ты уверен, что тебе до сих пор еще неинтересно? На мой кивок антиквар продолжил рассказ.

– В апреле 1941-го Черногория (тогда, часть Югославии) была оккупирована фашистской Италией. Оккупация эта имела отчасти «родственный» характер – ведь королева Италии Елена была урожденной принцессой Черногорской. При этом страну разделили – в ее основной части фашисты планировали создать марионеточное королевство, а окрестности Которского залива просто вошли в состав Италии под названием governatoro di Dalmazia. К концу апреля во всех прибрежных городках и поселках были размещены итальянские гарнизоны.

Середина весны, но жара стояла почти летняя. Итальянцы выгружались с катеров на наш берег. Казалось, что вернулись какие-то старые времена, и вновь возрождается Римская империя. Муссолини этого и добивался. Не только черногорское, но и хорватское побережье, и Албания, и Эфиопия вошли в состав Grande Italia (Великой Италии).

Допускаю, что в Которе ситуация воспринималась иначе. Котор всегда принадлежал миру, там можно поскрести мостовую, и найдешь чьи угодно следы. Некоторые его жители даже радовались, что живут пусть на окраине, но – новой империи.

Но в Перасте – дело иное. Его жители смотрели на чужаков молча, без всякой симпатии. Нет, они не встретили их дружным огнем, но и цветами не забрасывали. Это был суровый народ – рыбаки, моряки, и они любые перемены в их жизни встречали без одобрения.

Среди нескольких сотен жителей Пераста на набережной стояла и русская девушка по имени Мария. Ее отец Владимир Николаевич, русский морской офицер в 1920-ом году эвакуировался из Крыма, поселился в Которе. Здесь родилась его единственная дочь Мария, здесь в 1926-ом умерла его жена.

Работал он в которском порту, но из-за огромной конкуренции в порту эту работу потерял. Единственным его средством к существованию была небольшая моторка. И, когда ему предложили перебраться в Пераст – маленький рыбацкий городок на берегу залива – он согласился. Думал переждать трудные времена, поуспокоиться после смерти жены. Этот маленький приморский поселок заперт горами и морем, и чтобы жить здесь постоянно, нужны крепкие нервы и душа философа. Нервы у русского офицера были расшатаны войной, а философом он так и не стал.

Русский офицер медленно сходил с ума. Весь Пераст состоял из длинной набережной, вдоль которой выстроились маленькие палаццо – дома разбогатевших в средние века местных жителей. Некоторые из этих домов  были заброшены, в других еще теплилась жизнь. Высоченная, под шестьдесят метров, колокольня. Узкие лестницы заменяли улицы и карабкались вверх, в гору, выводя на дорогу, связывавшую Пераст с внешним миром.

Владимира Николаевича начали видеть по вечерам на набережной, где он прогуливался с гордым и независимым видом, как будто снова видел себя на палубе своего эсминца. Иногда он одолевал ведущую вверх лестницу-улицу и стоял на дороге, глядя куда-то вдаль

– Тебе интересно?

Я очнулся. Еще пятнадцать минут назад мы с женой собирались осматривать Котор. Но уже сидели в пыльной легковушке и мчались по петляющей дороге вдоль Которского залива. В окне мелькали роскошные виллы, пестрые рекламные щиты ресторанов и отелей.

– А что может быть с рыбой, которую вынимают из аквариума?,-продолжил рассказ антиквар.– Какое-то время она еще дышит. Потом она цепенеет, и ее глаза становятся стеклянными.

Я думаю, что Мария была последним, что еще держало Владимира Николаевича в этой жизнью. Ради нее он упорно выходил в море на своей моторке, ловил рыбу, которую продавал за копейки.

Какие-то деньги Владимиру Николаевичу приходили из Белграда. Возможно, выплаты какого-то эмигрантского общества или союза. Из них он платил за комнату своему хозяину, Марко Мирковичу, бывшему кочегару с австрийского крейсера, уважавшего своего постояльца, за то, что тот моряк. Со временем их отношения стали почти родственными, и деньги он брал с русского офицера символические.

– Так вот, Мария, была смыслом его жизни. Ради нее он боролся с безумием. Гулял по набережной вечерами, не замечая косых взглядов местных рыбаков, цедивших ракию в конобе. Казалось, он хотел раздвинуть взглядом горы и вырваться из душащего его залива куда-то… куда?.. В прошлое?.. В былую Россию, которой уже давно не было?.. Во всяком случае, его не трогали и не расспрашивали. Да и не помогали особо. Все знали, что он эмигрант, что ему трудно, но местным жителям и самим было нелегко.

Мария между тем росла скрытно от всех. Наверное, отец сам обучал ее дома, потому что девочка почти не появлялась на улицах и не ходила в школу. Только в году 36-ом, наверное, она начала промелькивать на лестницах и набережной Пераста – угловатая, быстрая, с грустным лицом. Когда она заходила в местный дучан (торговую лавку), хозяин обращал внимание, что по-сербски Мария говорила, как на родном языке.

Умер Владимир Николаевич в теплом и стремительном феврале 1941-го. Хоронили офицера на кладбище, на задворках Пераста. Поставили на могиле деревянный крест, и все уже собрались расходиться, когда Мария вдруг спросила у хозяина Марко: сколько стоит поставить на могиле хорошее надгробие?

– Ну ты и нашла о чем думать, — развел руками Марко. – Да тебе теперь соображать надо, как дальше жить, как выбираться отсюда, а не как могильный памятник купить!.. Мертвый как-нибудь обойдется, ему теперь все равно. Ты о себе лучше подумала бы.

Но Мария довольно резко оборвала хозяина, и он вынужден был сказать, что цены на это дело разные. Можно в Которе заказать, можно в Херцег-Нови, а те, кто побогаче, вовсе выписывают надгробия из Италии, мраморные. Он слышал, что какой-то судовладелец из Котора себе такое заказал при жизни. Обошлось оно ему, конечно, бог знает, в какую сумму, но зато приятно смотреть и уважение от других. Так и через сто лет зайдешь на кладбище и поймешь – лежит тут уважаемый человек, а не голь-перекатная.

С того времени главной мечтой Марии стало достойное надгробие на могиле отца. Действительно, ей нужно было думать о своей дальнейшей жизнь, но она думала о том, как бы поставить на отцовской могиле мраморный крест. Возможно, отец с ней говорил на эту тему незадолго до смерти, кто знает.

К этому времени Марии было уже шестнадцать, и она искусно управлялась с ветхой моторкой. Она перевозила паломников на остров Госпы от Шкрпеля. Выплаты из Белграда ей по-прежнему приходили, флотское общество помогало не только морякам, но и членам их семей. Эти деньги она откладывала на надгробие.

И вот в апреле 41-го Мария стояла с жителями Пераста на набережной – немного в стороне, как обычно, молча смотрела на итальянцев, сходивших на берег. Последнее солнце готовилось уйти за горы, и это значило, что скоро залив станет сизым, а затем черным.

Мария не испытывала какой-то неприязни к чужакам. Она не видела прежде итальянцев, не знала, что такое фашизм, хотя краем уха слышала, что в Европе полыхает война. Но в Перасте всегда было тихо. Ее больше волновало другое: горы, море, направление ветров, состояние лодки, улов, надгробие для могилы.

Итальянский офицер Альдо Дамиани наблюдал с борта своего катера на высадку войска. К нему подскочил взмыленный рядовой. Впрочем, все тут были взмыленные, жара стояла несусветная.

– Синьор тененте, где лучше разместить портрет дуче?

Альдо нахмурился. Что за идиотский вопрос?..

– Конечно, на первом ярусе колокольни. Оттуда он будет виден всему городу.

– Слушаюсь!..

Солдаты, чертыхаясь, аккуратно достали скрученный в трубку портрет Муссолини и попытались снести его на пристань.

– Осторожнее, Джованни!..

– Плечо, плечо подставляй!..

– Так, нормально. Теперь левым краем вперед.

Первый солдат шагнул с борта катера на сходни, и с маху плюхнулся в воду. Остальных потянул за собой тяжеленный сверток холста. Итальянцы с руганью попадали в море вслед за портретом.

 – Т-твою мать!..

– Карло, это по твоей милости всё!

– Портрет ловите, идиоты!

Неожиданно для себя Альдо улыбнулся. Сцена его развеселила. Ничего, море у берега мелкое, примерно по грудь, а освежиться после сорокаградусной жары только приятно.

Он перевел глаза на толпу местных жителей и увидел, что они тоже рады случившемуся. Но, в отличие от лейтенанта, они не улыбались, а откровенно смеялись. Злорадно, весело, хлопая себя по ляжкам. И шумно говорили между собой на местном языке, который Альдо худо-бедно знал, потому что его отец жил в Рагузе. Его, собственно, и направили в Пераст с учетом знания местной специфики.

Он скользнул глазами по толпе, пытаясь запомнить лица, — старые, изрезанные морщинами и пропитанные солью Адриатики; молодые, но уже с залегшим в углах губ скепсисом и усталостью от жизни; детские, с ухватками бывалых мужчин и молодецким сплевыванием. И словно споткнулся о лицо девушки, стоявшей поодаль. Такую статую Альдо видел в каком-то приморском городе – вечное ожидание, не то ветра, не то отца с моря, не то перемены судьбы.

…Рассказ антиквара резко оборвался. Мы остановились на небольшой каменной площадке, с которой вдруг открылся такой вид на залив, что дух захватывало. Почерневшая колокольня, ниже ее виднелись красные крыши старинного городка, а еще ниже, на блестящем от солнца морском покрывале, неподвижно лежали два островка – один нес на своей ладони храм, второй сплошь был покрытый кипарисами, напоминал «Остров мертвых» на картине Беклина.

Это Пераст, – продолжил антиквар. Мы с женой молчали, потрясенные красотой пейзажа.

– А где тогда высадились итальянцы?

– Там, внизу. Машину оставим здесь.

Мы двинулись вниз сквозь толпу галдящих японцев, только что выгрузившихся из двухэтажного автобуса, но через пару шагов остановились.

– Об Альдо я знаю мало, известно лишь, что был он хорош собой – молод, чернобров, строен, без всей этой присущей итальянцам суеты, понимаете? Он был из тех несчастных, чье детство и юность пришлись на годы фашизма, и другого он не знал. Это не означает, что он был закоренелым сторонником Муссолини или активистом фашистской партии и ее пособником – просто жил в это время в этой стране.

Был он нормальным парнем, никаким не фанатиком и не придурком. Во французской и греческой кампаниях его полк не участвовал, а с весны 1941-го его постепенно рассредоточили по югославскому побережью. Основной задачей этих войск была итализация местных земель – ведь они считались не временно оккупированными, а просто вошедшими в состав Италии.

Не избежал этого и Пераст. Его переименовали на итальянский манер в Перасто, на колокольне вывесили выловленный из моря портрет дуче, чей мощный подбородок указывал, как тут же подметили местные остряки, на ближайшую конобу, немногочисленные улицы стали «виа», на крохотной площади перед церковью развевался итальянский флаг.

После высадки оккупационного гарнизона жизнь в Перасте вновь вошла в прежнюю колею. Молились, ходили в море за рыбой, чесали языками в конобе, ездили за товарами в Котор, который итальянцы также переименовали в Каттаро.

Правда, на второй же вечер к Марии попытались пристать двое итальянских солдат, но внезапно появился офицер, скомандовавший повелительно: «А ну прочь отсюда!» Солдаты тут же поджали хвосты и убрались.

–Извините за поведение моих хамов, синьорина. С вами все в порядке?

 – Да, спасибо.

Ее очень удивило, что итальянский офицер знает сербский. Это была та самая девушка, которую накануне Альдо видел с катера. Собственно, других юных девушек в городке не водилось, и Альдо подумал, что нужно предупредить своих солдат – кто еще раз попробует, тому…

– Приятный сегодня вечер, — проговорил он и засмущался. Да и о чем еще говорить офицеру оккупационных войск с местной жительницей?

 Мария в ответ только хмыкнула.

 – Разрешите представиться, тененте Альдо Дамиани.

– Мария, — кратко ответила она и назвала свою русскую фамилию.

– Русская фамилия?

 – Да, я русская, хотя и родилась в Которе.

 – Ваша семья бежала от большевиков?

– Да.

–Это печально… — После паузы он продолжил: — А я немного знаю сербско-хорватский. Видите ли, мой отец жил в Рагузе, сейчас это хорватский Дубровник, я там родился. А в двадцать четвертом году мы уехали в Италию.

Они поговорили еще о каких-то незначащих вещах и расстались.

С патрулями оккупационных войск местные не здоровались, но и не ругались, просто все делали вид, что идут своим путем: итальянцы – своим, бокельцы – своим.

– Этот остров искусственный?

 Вопрос заставил Марию вздрогнуть, она как раз думала, где бы ей раздобыть деталь для мотора своей лодки. Мотор был старый, разболтанный и тарахтел на весь залив. Альдо стоял за ее спиной и указывал глазами на острова напротив городка.

– Да, искусственный. Вы там еще не были?

– Нет, — покачал головой Альдо. – Сначала я решил изучить сам Перасто. Хотя тут, кажется, особенно нечего изучать. Такие высокие лестницы! У нас в Монтепульчано тоже ни одной ровной улицы не найдешь.

– Я могу свозить вас на остров, но это не бесплатно.

– Давайте через час, мне еще нужно в комендатуру. Хорошо?.. Чао.

Вячеслав Бондаренко
Вячеслав Бондаренко

Через час Альдо был на пристани, и они отправились в путь. Итальянец наблюдал, как ловко управляется девушка с моторкой, и это было ему приятно, он сам не понимал почему. Ветер трепал длинные волосы Марии, она была брюнеткой, и Альдо думал: как странно, она не похожа на русскую. Может быть, здешние солнце и горы как-то влияют на внешность? Море вокруг было очень спокойным, как в детстве, в Рагузе, и остров приближался быстро, словно вырастал из воды…

(продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *