Старинная фотография

(Окончание. Начало в номере 86)

Сначала на этом месте был просто риф. Но однажды местные рыбаки нашли здесь икону Божьей Матери и дали обет построить здесь храм. Рядом с рифом начали топить захваченные пиратские корабли и старые, пришедшие в негодность лодки, свозить с окрестных гор камни, и понемногу образовался остров. Между ним и соседним, естественным островом Святого Георгия прошла граница владений Котора и Пераста – оба они в старину были влиятельными в этих краях и соперничали. На острове всегда тихо. Разве что паломники бывают, но их немного. Постоянно там живут только настоятель да смотритель маяка.

 – Маяка? – удивился Альдо. – Надо познакомиться с ним поближе.

– Зачем?

 – Ну как же. А вдруг с моря высадится десант? Смотритель обязан предупредить меня.

– Да какой десант? Кто может напасть на Пераст?

– Мы же напали, — тихо промолвил Альдо.

Причалив к острову, первым делом они вошли в храм. Внутри после изнуряющей дневной жары стояла прохлада. Итальянец показал рукой на многочисленные серебряные таблички, покрывавшие стены храма.

– Что это?

– Обетные таблички. Кто молился в этом храме о чем-то и у кого это сбывалось, делал из серебра табличку и крепил ее на стену.

– Ни разу не пытались украсть? Все-таки чистое серебро.

 Мария снова засмеялась, а он отвел взгляд.

– Здесь живут люди, которые не запирают ночью дома. Кому красть, зачем?

Сгущались сумерки, и на берег с гор опускалась легкая дымка. Постепенно берега покрывались сеткой мигающих огоньков. В воздухе раздался густой гудок почтового парохода, идущего из Котора в Сплит. Тревожно задрожал огонек маяка на восточном краю острова.

Альдо перевел взгляд на стоящую рядом девушку. Эти эмигранты – всегда загадка. Хотя нет, она ведь не эмигрантка, родилась здесь, но все равно считает себя русской. Мария догадывалась, что  Альдо хотел ей признаться в своих чувствах, но не боялся фиаско, все же сербский язык он знал не так хорошо. С тех пор, с этой вечерней поездки на остров, они стали видеться регулярно. Но все эти встречи происходили на людях – на набережной, у колокольни. Никаких поцелуев, признаний, обещаний. Солдаты посмеивались над своим командиром, местные неодобрительно косились на Марию.

Можно только гадать, как сложились бы отношения Альдо и Марии, если бы не роковой день –12 июля 1941 года.

В тот день, в праздник Святого Петра, в Цетинье было провозглашено создание независимой Черногории под покровительством фашистской Италии. А на следующий день в черногорские партизаны поднялись на восстание. Местные коммунисты готовились к нему давно. И через две недели от итальянцев была освобождена большая часть Черногории, восставшие заняли все города страны, кроме трех. Наверное, они сами не ожидали такого успеха. Но итальянцы отступать не собирались. Опомнившись, они бросили на подавление восстания шесть дивизий. Весь август в Черногории шли бои между повстанцами и оккупантами. В итоге восстание утонуло в крови, было убито свыше сорока тысяч человек.

Полк, в котором числился Альдо, подняли по тревоге. Прошел слух, что предстоит переброска в Котор, а оттуда – в центральную часть страны. Но потом начальство передумало, и Альдо просто приказали повысить боеготовность. А через неделю, примерно в конце августа в Пераст вошла torpediniera di scorto, миноносец, с которого на берег высадился взвод итальянской пехоты. В отличие от солдат Альдо, это были закаленные боями вояки, прошедшие Грецию и Ливию. От привычных местным жителям оккупантов их отличали выцветшая и мятая африканская форма-«сахариана», автоматы на плечах и мрачные взгляды головорезов.

Взводом командовал примо-тененте, первый лейтенант, тоже фронтовик, по фамилии Дзампони. Он с плохо скрываемым пренебрежением сообщил Альдо, что все оперативные решения будет отныне принимать он.

С прибытием «ливийцев» размеренная жизнь в Перасте закончилась. По набережным непрестанно цокали каблуками патрульные. По требованию Дзампони Альдо провел перепись местного населения. Увидев в списке фамилию Марии, Дзампони нахмурился и спросил, что делает в городе пособница московских коммунистов, с которыми Италия уже два месяца ведет войну. Альдо стоило больших трудов убедить примо-тененте в том, что русская девушка не имеет никакого отношения к Советской России.

Поздним вечером 6 сентября 1941-го на дороге, ведущей к Перасту, появился незнакомец. Оборванный, небритый и жуткий на вид, он спрыгнул с повозки местного жителя, который, не оборачиваясь, погнал ее дальше к Рисану. Лазар Миркович, сорока трех лет от роду, активный участник черногорского восстания, чудом добрался до родного Пераста, и только одному Богу известно, почему итальянцы не схватили его еще в Которе.

– Стой, кто идет?

На окрик патрульного Лазар отреагировал, как военный человек. Выдернул из-за пояса пистолет и выстрелил в упор в итальянца. Ему бы смолчать, выдать себя за бродягу или загулявшего бокельца, глядишь, и обошлось бы…

Итальянец вскрикнул и присел – пуля попала ему в ногу. В ответ прозвучала короткая очередь. Настала очередь Лазара вскрикнуть от боли. Отстреливаясь, он метнулся к ведущей вниз лестнице. Лазар вырос в Перасте, и память не подводила его даже в темноте. Через двадцать лет спустя он помнил, как можно срезать путь. Стрельба за его спиной быстро стихла. А через пару секунд в небо с шипеньем взвилась красная ракета. Это был условный сигнал солдатам взвода Дзампано о том, что в городе появился местный повстанец.

В тот самый вечер Альдо и Мария впервые встретились наедине, в комнате девушки. Они сидели и смотрели друг на друга без улыбки, пристально. Альдо молча гладил лицо Марии. Она говорила ему что-то по-русски, а он ей – что-то по-итальянски. В тот вечер хозяин дома, где жила Мария, Марко Миркович засиделся в конобе. И влюбленным не мог помешать никто. Разве что роковая случайность…

А тем временем раненый Лазар, сводный брат Марко Мирковича, хозяина Марии, задыхаясь от быстрого бега и сжимая в ладони девятимиллиметровый «Браунинг» пробирался к родному дому. Он надеялся укрыться у брата и смело распахнул незапертые двери. Но вместо Марко он увидел незнакомую девушку и итальянского офицера. Марию он сбил с ног одним ударом, а в появившегося на пороге комнаты Альдо выстрелил в упор.

Услышав выстрелы, к дому уже бежали с разных сторон тяжело дышащие молчаливые «ливийцы» из взвода Дзампони.

Дальнейшие действия Лазара Мирковича, скорее всего, были продиктованы отчаянием и злобой. Он взял в заложники истекавшего кровью Альдо и Марию. Бессильно размахивая пистолетом, Лазар выкрикивал в ночь свои условия: предоставить ему лодку, запас продовольствия и воды, автомат с патронами и возможность выйти в море. Затаившиеся по домам соседи с ужасом вслушивались в эти крики и молились. Знал ли он, что итальянцы не понимали его язык? Они даже не слушали его крики, потому что у них был приказ: коммунистов уничтожать на месте, заодно с их пособниками?

 Для Лазара хватило бы и одной пули. Но для него не пожалели целую обойму. Несколько автоматных очередей отбросили его к стене. На «браунинге», который с трудом вынули из мертвой ладони, не было живого места – весь изрешечен пулями. Автоматной очередью прошлись и по Марии, она упала навзничь.

– Свидетельства той ночи сохранились и по сей день. Вот они.

Антиквар стоял перед неприметной дверью старого каменного дома. Зеленые ставни были прикрыты, по белым стенам дома вился виноград. Антиквар, прищурившись, прикоснулся рукой к выбоине на дверном косяке.

– Когда «ливийцы» ворвались в дом, они увидели иссеченного очередями бородатого партизана, в нескольких метрах от него – девушку в луже крови. Раненый Дамиани с трудом приподнявшись на руках, плакал над девушкой. Мария что-то шептала ему из последних сил, и он торопливо кивал, глотая слезы.

Разбирательство дела заняло какое-то время. Марко Миркович был арестован как возможный пособник своего брата, он несколько месяцев отсидел в Которской тюрьме, прежде чем следствие убедилось, что братья, хотя и поддерживали переписку эти двадцать лет, сокровенными планами между собой не делились. Тем не менее, Марко на всякий случай расстреляли, а в его доме поселились чужие люди.

Марию похоронили рядом с ее отцом. Похороны прошли скомкано, так как на тот момент итальянцы подозревали, что она была связной Лазара и вообще имела какое-то отношение к Советам. Да и местных жителей вся эта история со стрельбой посреди ночи сильно выбила из колеи. Пераст был буквально перевернут вверх дном, обыскивали всех подряд, но никаких следов заговора или причастности к ночному визитеру, не обнаружилось. Тем не менее, Дзампони поспешил доложить наверх, что им был предотвращен готовившийся в городке мятеж против итальянского гарнизона, а коммунист, его пособник и русская сообщница, ликвидированы. Рвение Дзампони было оценено: его перевели в полицию Котора, а в 1942-м – на Восточный фронт, где он под Сталинградом попал в плен. В 1955-м он вернулся на родину, разбогател, стал уважаемым человеком. И умер в 2003-м, в возрасте девяноста восьми лет.

– А что было с Альдо? – поинтересовалась моя жена.

– Альдо был демобилизован. Ему повезло дважды – в первый раз, когда пуля Лазара Мирковича попала в металлическую пуговицу его кителя и, срикошетив, распорола кожу на груди, вызвав сильное кровотечение. И второй раз, когда пули «ливийцев» просвистели мимо него. Альдо выжил, хотя и долго лечился после ранений.

– Его не подозревали в связи с повстанцем?

– Конечно, подозревали. Офицер итальянской армии в одном доме с черногорским коммунистом и русской – не слишком ли странное совпадение? Ведь он даже членом фашистской партии не был. Дело могло закончиться плохо. Но в итоге Альдо просто сочли непригодным для дальнейшей службы. В том числе и по идеологическим причинам – все-таки тесного общения с русской эмигранткой ему не простили. 25 октября 1941-го его внесли на борт катера, который уходил из Пераста. Сам тогда он передвигаться не мог.

 – И он никогда больше не побывал здесь?

– Почему? Побывал. Но сначала давайте отправимся на остров Госпа од Шкрпеля. Лодки вон стоят. – Антиквар указал на несколько катерков, плясавших на волне рядом с берегом. Он перебросился парой слов с сидевшим под зонтиком седым мужичком, и через минуту мы уже отчалили от берега.

Море было гладким, и моторка шла ровно. Мы приближались к острову, который видели с высоты шоссе. Вблизи он оказался таким же маленьким и трогательным. Просто площадка в море, на котором ютились небольшая церковь и маяк.

– Сначала храм стоял не расписанный, но потом за дело взялся художник Трифун Коколич, который провел здесь десять лет. Но это не главное. Смотрите сюда.

 Мы были зачарованы изящной росписью церкви в стиле барокко, но потом перевели взгляд на стены маленького темного храма и остолбенели. Все они были покрыты маленькими, чуть больше ладони, серебряными пластинками. Я различил на них тисненные пару ног, руки, очертания корабля, женщину с младенцем на руках.

– Пластинка Альдо здесь, – антиквар указал корявым пальцем куда-то под потолок. На серебряной пластинке был изображен большой крест. Мы непонимающе взглянули на антиквара.

– Перед смертью Мария успела прошептать на ухо Альдо последние слова, а он успел поклясться ей, что выполнит ее наказ. Вылечившись от ран, он вернулся в Пераст глубокой осенью 1942 года.

Тогда что-то стряслось в природе – над заливом неделями висели свинцовые облака, в которых задыхались птицы, лил дождь. Местные сидели в конобе или по домам, и никто не заметил, как к берегу подошел небольшой катер, в котором сидел Альдо. Он с трудом справился со швартовкой и вытащил на берег то, что обещал Марии в день ее смерти. Крест для могилы.

Сколько весил этот большой крест из каррарского мрамора? Не знаю. Не знаю также, молился ли Альдо, когда с крестом на спине, еле ступая, подошел к началу лестницы, которая вела наверх городка, к кладбищу.

Под ливнем лестница превратилась в водопад, бурлящий холодный поток низвергался сверху, а площадка перед храмом – в озеро. Запертые двери и ставни, ни единой души на улицах. Альдо отбросил со лба прилипшие мокрые волосы и сделал первый шаг.

Он упал уже через пять минут, споткнувшись на выбоине. Потом  стал падать чаще – уже от усталости. Тяжелый мрамор придавливал Альдо к земле, ледяная вода смешивалась на его коже с горячим потом. Сердце ломало грудную клетку, кровь бешено стучалась в виски. Открылась одна из залеченных ран, и теперь по его телу одновременно струились вода, пот и кровь. На сто девяносто восьмой ступеньке он пал на колени; крест, казалось, окончательно пригвоздил его к ступеньке.

Остаток пути он преодолевал в беспамятстве, как зверь. Полз, поднимался, брел, когда позволяли силы, снова падал и полз, царапая ногтями мокрый холодный камень. Иногда он захлебывался дождевой водой, хлеставшей навстречу, два раза чуть было не потерял равновесие под тяжестью креста и не опрокинулся на спину. Сознание покинуло Альдо на триста пятьдесят шестой ступеньке. Счастье, что он упал лицом в сторону от дождевого потока, иначе мог бы погибнуть от воды, попавшей в легкие.

Когда он очнулся, было уже темно. С трудом приподнявшись на четвереньках, он уперся взглядом в надпись на деревянной калитке и понял, что находится рядом с маленьким городским кладбищем. Он дошел и донес свой крест.

У ограды нашлась лопата. На установку креста ушел еще час и немало сил. Итальянец тяжело выдохнул. Он исполнил последнее желание русской девушки, которую он даже не успел поцеловать.

 …Наша моторка причалила к берегу, и вскоре мы стояли у подножия той самой лестницы. Подъем занял семнадцать минут.

– Это то самое кладбище. – Жена начала искать что-то глазами, и я понял – что. Но антиквар покачал головой: – Нет, не ищи… Здесь же было землетрясение.

– Землетрясение?

– В 1979-м. Крест тогда был разрушен и превратился в кучу обломков.

 Я обернулся к морю. Слепящий аквамарин по-прежнему держал на себе два острова, пенные усы тянулись за туристическим катером.

– А что было с Альдо потом? И как серебряная табличка оказалась в храме?

– Установив крест, Альдо спустился вниз и поплыл на остров, к настоятелю храма. Разбудил его и оставил деньги на табличку. Крупную сумму по военным временам, там не только на табличку хватило, но и на поддержание храма в течение нескольких месяцев. И уплыл. Настоятель уговаривал его остаться и переждать непогоду – дождь к тому времени снова усилился, превратился в сплошную стену. Но напрасно. Альдо спустился к лодке и растаял в проливной тьме.

– Ничего вам не напоминает?– Задал вопрос антиквар, – крестный путь, Голгофа?

Я пожал плечами. Наверное, да.

По логике жанра Альдо должен был погибнуть в ту ночь. Но он благополучно вернулся в Герцег-Нови, а оттуда в Италию.

Мы уже неслись назад в Котор, антиквар посматривал на нас в зеркало заднего вида. В окне мелькнула надпись «Доброта» — не реклама добродетели, а название пригорода Котора.

– Спросите, как сложилась дальнейшая судьба Альдо? Брак, собственный ресторан, домик в Тоскане. Там еще «Сумерки» снимали, ну, помните сцену шабаша, где Белла бежит через фонтан, а ее хахаль-вампир выходит из-под башни и снимает рубашку? Белла еще вовремя успела тогда? Вот там он и жил. А умер в июле 2010-го, помните, тогда было аномально жаркое лето по всей Европе? Сердце не выдержало. Осталось двое детей и шестеро внуков.

Дорога меж тем ощутимо пошла под уклон, замелькали высаженные в ряд пальмы, потом справа совсем близко блеснуло море, бока яхт, огромный мальтийский лайнер, стоявший на якоре. Котор. Меня понемногу охватывало чувство досады: какого черта мы позволили вытащить себя в эту сомнительную поездку, да еще в такую жару? Ведь ясно же, что все это бред, что антиквар физически не может знать все эти подробности. И, кроме того, было еще что-то, что меня мучило всю дорогу, с чего все, собственно говоря, началось? Ах да – фотография!

– Послушайте, а какое отношение имеет все это к фотографии, которую вы показали мне в магазине?

Ответ на свой вопрос я услышал минут через пять. Мы успели выйти из машины рядом с крепостной стеной, войти в Старый город через главные ворота и угнездиться за столиком итальянского ресторанчика. Здесь было главное достоинство которского полудня – тень. Огромный вентилятор под полотняным потолком разбрызгивал мелкую водяную пыль. Мы заказали по бутылке «Никшичкого» и первую кружку я опорожнил большим глотком.

– Фотография, – снисходительно произнес антиквар, глядя на меня испытующе. – Пятнадцать евро.

– Я не о цене спрашивал, а о…

 –…том солдате, который изображен. Понимаю. 37-й landwehrinfanterieregiment, годы 1907-14 примерно. Полк стоял в Гравосе, сейчас это Груж, портовый район Дубровника. А мастерская Чезаре Дамиани была одной из лучших в Рагузе.

– Мастерская принадлежала отцу Альдо?

 – Да, и этот солдатик с фотографии еще долго сомневался, стоит ли идти сниматься: у Дамиани брали дороже, чем в других фотоателье, а у отпускника каждый геллер был на счету. Кроме того, как все тогдашние австрийцы, он питал врожденное недоверие к итальянцам. Но зря он сомневался. Чезаре и славился в Рагузе тем, что был честен и, хотя брал больше других, работал качественно. Смотри, больше ста лет прошло, а глядеть на фотографию приятно. Это работа мастера. И обычнейшему рядовому императорско-королевской армии он придал тогда достоинство и величие, которыми тот в своей пошлой и суетной жизни и близко не обладал. При этом, ничуть не приукрасив его, не польстив.

Пока отец настраивает камеру, солдат смотрел, как ему велено, влево, заложив руки за спину. А темноволосый малыш Альдо, затаив дыхание, наблюдал за солдатом. Какой он статный, красивый, какие бравые у него усы, как идет ему светло-голубой мундир, высокое кепи и пояс с двуглавым орлом! А тесак на поясе! Загляденье. И в этот миг Альдо понимал, что сам обязательно станет военным. Зачем, почему – он еще не решил. Но станет таким же сильным и справедливым, как этот незнакомый солдат, зашедший сегодня в папину мастерскую. И он, Альдо, сделает что-нибудь очень хорошее, очень большое, благодаря чему его душа обязательно попадет на небо!

 – Вы хотите сказать, что именно благодаря этому снимку случайного человека Альдо и стал офицером?

– Не снимку, а солдату. Альдо действительно со временем стал офицером, попал в Пераст и сыграл свою роль в жизни и гибели Марии. Он сам потом забыл того солдата с фотографии. Я иногда думаю: а что если бы этот солдат тогда не зашел к Дамиани? Снялся бы в соседней мастерской. Что было бы с Альдо? С Марией? Марко и Лазарем Мирковичами?

Антиквар замолчал и погрузил усы в кружку с остатками «Никшичкого». Я повертел в руках фотографию солдата.

 – А с ним что стало? – тихо спросила жена. – С этим солдатом с фотографии? Как его звали?

Антиквар рассмеялся:

– Я же не Господь Бог и не могу знать всех людей. А придумывать – это как-то не в моих правилах.

Вечером мы с женой стояли на стене будвинской цитадели и смотрели на море. Рядом вспыхивали блицы фотокамер, смеялись люди, но мы были накрыты своей собственной тишиной, как колоколом. Остров Святого Николая, где мы загорали вчера, полностью слился с морем и исчез во тьме. Справа, над Италией, молча полыхала гроза. Зарница, пауза, и снова зарница.

– Я ему почему-то не верю, этому антиквару — словно продолжая начатый разговор, сказала жена. – Ну откуда он может все это знать?

Я пожал плечами и вынул из сумки аккуратно завернутую в бумажный пакетик фотографию солдата. Повертел в руках ее, потом пакетик. Только сейчас я обратил внимание на то, что внизу изящным шрифтом было вытиснено название магазина и фамилия владельца. Пути господние неисповедимы…

 Вячеслав Бондаренко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *